Портал-Credo.Ru - МОНИТОРИНГ СМИ: Как я был алтарником

В 4 года на Пасхальной недельке я впервые оказался в алтаре. В храме Всех Тоскующих Радости, схожем на каменный кулич, великом и звонком, с круглым куполом и мраморными драматичными ангелочками снутри на стене.

Через годы я возобновлю для себя картину.

Настоятелем был актёр (по образованию и призванию) митрополит Киприан. Седоватый, низкий, крепкий дядька Черномор. Он предпочитал театр, ресторан и баню. Киприан был русский и светский, желая, разговаривают, жарко верующий. Восхитительный вид напористого курортника. Он выходил на амвон и обличал нейтронную бомбу, коя убивает жителей нашей планеты, хотя оставляет вещи. Данное знак Запада. (Он в том числе и ездил агитировать за “бардовых” в постояльцы к священнику Рационом и академику Шафаревичу.) На Новый год он призывал нарушать новогодний пост: “Пейте сладостно, будьте колбаску!” Ещё он заявлял о рае: “У нас есть куда пойти человеку. Райсовет! Райком! Райсобес!” Его не смущала концовка заключительного слова. Отцу он говорил про то, как напевал Ворошилов на фуршете в Кремле. Подошёл и басом наизусть затянул трудоемкий тропарь перенесению мощей святителя Николая. А моя мать припоминала Киприана юным и угольно-чёрным. Она жила девченкой вблизи и заходила сюда. “На колени! Сталин болен!” И люди валились на каменные плиты данного грандиозного храма. Каменные плиты, местами обработанные кружевным железом.

Однажды Киприан подвозил нас до здания на собственной “Волге”.

– Супруг тебе в театр ходить позволяет? Ну а в кино? – задавал вопросы он у матери.

Меня задался вопросом, как скоро доехали:

– Папа суровый?

– Благой, – пискнул я к удовольствию опекунов.

– Телек даёт глядеть?

– Да, – наврал я, желая ТВ отсутствовал.

И вот в 4, в год смены Андропова на Черненко, на Ясной седмице я впервые вошёл в алтарь.

Стихаря, т.е. облачения, для этого небольшого служки не было, и я не уходил в рубахе и брюках с подтяжками. Архиерей обнял мою голову, наклонившись с оханьем: пена бороды, красногубый, великолепная золотая шапка со вставленными эмалевыми иконками. Облобызав в щёчки (“Христос воскресе! Что надобно отвечать? Не позабыл? Герой!”) и усадив на металлический стул, поставил мне на коленки окованное древнее Евангелие. Оно было объемом с моё туловище.

Потом встал вблизи, согнулся, обняв за шейку (рукав облачения был ласково-гладким), и просипел:

– Гляди, трогательный, в настоящий момент рыбка выплывет!

Старая монахиня в чёрном, с наибольшим железным фотоаппаратом, произвела практически бесшумный щелчок.

Я навеки запомнил, что Киприан произнес заместо “птичка” – “рыбка”. Вполне вероятно, поскольку мы присутствовали в алтаре, а рыба – старый знак Церкви.

Кроме папы, сосредоточенного, серьёзного, отрицавшего советскую власть, другие в алтаре были свободные. Там был дьякон Геннадий, звонкий забавник, щекастый, в круглых небольших очках. Осознанно безбородый (“Ангелы ведь в отсутствии бороды”). “И тросом был поднят на небо”, – при мне прочел он протяжно на весь храм, спутав некое церковнославянское слово, и в последствии смеялся над собственной ошибкой, трясясь щеками и оглаживая животик под атласной тканью, и всё задавал вопросы сам себя: “На лифте, что ли?”

В наступившие отпечатком годы свободы его изобьют в электричке и вышибут глаз сообща со стёклышком очков…

В алтаре была самая что ни на есть старуха в чёрном одеянии, Мария, по-доброму, напевно меня распекавшая и поившая кагором с кипяточком из серебряной чашечки – напиток был этого же расцветки, что и обложка книги Маяковского “У меня растут года”, которую презентовала мне в честь Первого мая.

– Матушка Мария, а где моя фото? – задал вопрос я.

– Какая фотка?

– Ну та! С Королем! Где я впервые у вас!

- Тише, тише, не шуми, звучнее хора орёшь… В жилище моём карточка. В надёжном месте. Я альбом существенный сочиняю. Владыка благословил. Всех, кто работает у нас, подшиваю: и ветхого, и небольшого…

С страхом мыслю: а неожиданно не приютил её ни 1 монастырь? Где доживала она собственные дни? А что с альбомом? Выкинули на помойку?

Ещё был в алтаре протоиерей Борис, грядущий настоятель. Решительно бодрый приверженец борща, пирожков с потрохами (их очень хорошо чистилища его матушка). Мясистое личико пирата с косым шрамом, поросшее жёсткой шерстью. Он подражал архиерею в театральности. Молился, бормоча и всхлипывая, закатывая глаза к семисвечнику: руки воздеты и раскрыты ладошки. Колыхалась за его спиной пурпурная завеса. Я наблюдал, затаив дыхание.

В 91-м основатель Борис окажет поддержку ГКЧП и, как скоро танки покинут Москву, незамедлительно устареет, будет сонлив и равнодушен ко всему…

За порогом алтаря был ещё предводитель, мирское личико, назначенное властями (“кагэбэшник”, шептались предки), благовидный шотландский граф с нагим черепом, неразговорчивый и грустный, хотя мне он любой разов даровал карамельку и подмигивал задорно.

А Владыка Киприан тут и скончался, в данном изящном просторном храме, на антресолях, куда укажи длинные каменные ступени, мартовским днем, незадолго до перестройки. Остановилось сердечко. Посреди бабушек мелькнула басня, что он споткнулся на ступеньках и покатился, хотя было не так, еще бы.

В перестройку церквям преодолели звонить в колокола. Колокола ещё не повесили. Регентша левого хора, рыжая востроносая тётя, завладела меня с собой – под небеса, на разведку. Путь почему-либо был безумно труден. Полчаса мы карабкались ржавыми лесенками, чихали между жёлтых груд сталинских печатные изданий, задыхались в нешироких и не иссякающих лазах и всё ведь достигли нагой площадки, перламутрово-скользкой от птичьего помёта. Я стоял на итоговой лесенке, высунув голову из лючка. Барышня, смело выскочив, закружилась на одной ноге и чуток не улетела вниз, хотя я спасительно поймал её за иную ногу, и сероватая юбка накрыла мою голову, как шатёр.

Я предпочитал данный праздничный гигантский храм, я там практически не тосковал, хоть и был рабом основателя. Здания я продолжал службу, исключительно играл теснее в священника. Возглашал мольбы, размахивал часами на цепочке, как кадилом, ошеломлял маминым платком над жестянкой с иголками, как бы платом над чашей…

И вот разов вечером, наигравшись в папу, который на работе, я заглянул в ванную, где гремел слесарь.

– В священника играешь! – заявил он утомилось и раздражённо, вынудив меня остолбенеть. – Хорошо, не мухлюй. У меня ушки на макушке. Запомни мои слова: не верь данному делу! Я также пораньше в церковь прогуливался, мама моя больно священная была. В последующие дни передачу послушал, пригляделся, что за люди там, ветхие и бестолковые, да те, кто с их средства переживает, и до свидания. Спасибо, наелся! – Ребром почернелой ладошки он провёл около гортани.

Ни в добром здравии ни мёртв я покинул ванную и молча посиживал в комнате, прислушиваясь, прежде чем он уйдёт.

В 9 лет меня наконец-то нарядили в стихарь, сшитый умышленно послушницей Марией, белоснежный, пронизанный золотыми нитками, с золотистыми шариками пуговиц по краям, длиннющий, ботинки не заметны.

Я стал выходить с немаленький свечой к народу в период чтения Евангелия. Припоминаю, как стоял впервые, и свеча, тяжёлая, шаталась, воск заливал руки, наверняка кошка царапает, хотя было надо вытерпеть. Но несмотря на все вышесказанное в последующие дни хорошо отколупывать застывшую прохладную чешую. В такие же 9 я первый раз читал на весь храм мольбу – к причащению. Захлёбывался, утопал, выныривал, мой глас звенел у меня в ушах – плаксиво и неприятно, и вращалась меж славянских строчек 1 идея: а когда собьюсь и замолчу, а когда брошу, когда захлопну в данный момент молитвослов, выбегу долой в гул автомашин – что в тех случаях?..

Накануне провала СССР отцу обеспечили беленький храм по соседству, мне было одиннадцать. Снутри пребывали швейные цеха, стояли станки в 2 этажа, сотрудники не желали уходить и скандалили с притеснявшей их общиной – верно почуяв, что более действительности не необходимы. Припоминаю 1 молебен в храме. Масса молилась между руин, свечки крепили меж кирпичами. Небольшая часть храма была отгорожена доской, и оттуда напротив звонам кадила звонил телефонный аппарат, напротив хору доносился злобный дамский глас: “Алло! Звучнее, Оль! А то галдят!” – и напротив ладану сочился табачный дым, хотя дни фирмы с длинноватым сложным заглавием были кончены.

Церковь восстанавливалась резко. За русским слоем, словно вслед заклинанию, открылся досоветский. На своде вылезла фреска: удивительная вещь на Тивериадском озере, простота конца XIX века: большое количество сини, мускулистые тела, подводная стайка рыб, кораблик. Во дворе, где меняли трубы, выяснилось кладбище, и картонная коробка, абсолютная тёмных костей, длинно сберегалась от плохой погоды под грузовиком за храмом, опосля с панихидой их закопали, я разжигал уголь для кадила и обжёг палец так, что ноготь почернел и слез. В самом храме завёлся неуловимый сверчок-хулиган, любивший отвечать возгласам священника на опережение, скорее, нежели хор. Дорога на колокольню оказалась простой – прямой. Колокола поднимали весь день. На последующее утро затемно я стукнул железом о железо и свирепствовал, грохоча, а уроженец из здания вблизи, в страхе пробудившийся в новеньком мире, ворвался в храм, упрашивая выдать ему поспать.

Сын настоятеля, я начинал алтарничать, теснее додумываясь, что все, кто вблизи – мальчишки и представители сильного пола, – обречены по законам данной проточной жизни, согласно законам хоть какого человеческого общества когда бы то ни было скрыться. Мальчишки возрастут и отправлют собственных благочестивых мам, кое-кто оскорбится на что-то и сорвёт стихарь, кое-кто пострижётся в монахи или же будет священником и уедет на иной приход. Кое-кто умрёт, как 1 ясный человек, синеглазый, чернобородый, тонкоголосый, чрезвычайно любивший Божию Матерь. Он годами оборонялся от наркотиков, хотя завернула в постояльцы подружка из минувшего, сорвался и в скором времени был убит…

К 12-ти мне стало скучновато в храме, хотя я был покорным отпрыском. Я всё грезил о приключении: пожар либо нападут на храм сатанисты-головорезы, выступлю героем и всех избавлю, и восхищённо зарозовеет девченка Тоня из многодетной семьи. Портативная, мягкая, шёлковая, она стоит со собственной очкастой матерью и восемью родимыми и приёмными братиками и сёстрами на переднем крае народа: я подглядываю за ней через щели алтарной двери и кручу комок воска меж пальцев.

Как-то осенью в 92-м году, как скоро я приехал с отцом на вечернюю службу, как постоянно, заблаговременно, мне выпало приключение.

Людей было малюсенько, десяток, папа исчез в алтаре, я замешкался и неожиданно обернулся на быстрый грохот. Из далекого придела пробежал человек, прижимая к груди квадратный предмет. Икона! Он рванул стальную дверь. “Господи!” – выдохнула прислужница от подсвечника, блаженная тетеря. В 2 прыжка я достиг дверей и выбежал за ним.

Я не ощущал мороза в собственной безрукавке, нацеленный вперёд, на голубую куртку. Он перебежал Немалую Ордынку. Ребята бегут просто, я настигал. Он посмотрел через плечо и тотчас пошёл широким шагом. Я на мгновение также притормозил, хотя потом побежал ещё быстрее, желая заметил себя со стороны: небольшого и беспомощного.

Он стоял около каменных белоснежных ворот Марфо-Мариинской обители. Руки на груди. Я остановился в 5 шагах со сжатыми кулаками и выпрыгивающим сердечком.

Он тихо позвал:

- Ну, щенок! Иди сюда!

– Дайте икону! – заорал я на “вы”.

Он живо закрутил головой, окидывая улицу. Выручка за мной не торопилась. Вечерне-осенние пешеходы были никчёмны. У него торчала борода, схожая на топор. Быть может, отпущенная нарочно, дабы не вызывать недоверий в храмах.

– Какую икону? – произнес он ещё тише.

– Нашу! – Я устроил шаг и добавил с колебанием: – Она у вас под курткой.

– Безмятежной ночи, дети! – произнес он отдельно.

Резко дёрнулся, с спонтанной прытью понёсся далее, вновь перебежал улицу и рассосался.

Я перебежал за ним и пошёл обратно. Звонил колокол. При входе в храм было немало жителей нашей планеты, они текли, приветствовали меня умилённо, не ведая о несчастном случае, я кивал им и почему-либо не незамедлительно принял решение войти вовнутрь, словно во мне на данный момент распознают вора.

Там ведь, в храме, единожды я видел, что ещё случается с иконой. Святитель Николай покрылся влагой, и основатель работал около молебен. Я стоял боком к иконе, держал перед основателем книжку, тот, дочитав разворот, перелистывал страничку. А я косился на таинственный, жёлто-коричневый, насыщенный, как слиток мёда, образ, по коему тянулись новорождённые блещущие полосы. В последствии вслед за остальными целовал, вдыхая глубоко сладостный мягенький аромат. Целуя, прикинул: “Отчего, отчего ведь я бесстрастен?”

На том молебне нас снимали у иконы, хотя более, ясно, саму икону, и, разговаривают, 1 фото также замироточила.

Меня перевозили в многообразные святые места, монастыри, проявляли нетленные силе и вопящие лики, я знал великих стариков, проповедников, с головой погружался в обжигающие студёные информаторы, хотя оставался безучастен.

Были ли озарения, касания благодати?

Было другое. Летним душноватым днём прислуживал всю литургию, теперь на молебне, при заключительных его звуках, зарябило в очах. В абсолютной темноте совместно со всеми подошёл к аналою с иконой праздничка, приложился лбом со стуком и, интуитивно узнав в массе благую женщину-звонаря, прошелестел: “Я помираю…” – и рухнул на неё.

Или – спозаранку на морозце колол гололед около паперти, красноватое солнце обжигало недоспавшие глаза, в тепле алтаря встал на колени, распластался, нагнул голову и из числа терпкого дыма ладана не отметил, как уснул.

Было ещё и тут что: прощальный крестный ход. Семнадцатилетний, на Пасху, я шёл спереди процессии с древесной палкой, украшенной фонарём о четырёх разноцветных стёклах, снутри которого бился на фитиле огонёк. За день до этого школьного выпускного. Издавна теснее я отлынивал от церкви, хотя в данную ночь оделся в ярко-жёлтый конфетный стихарь и пошёл – из-за веселья и дабы привезти отцу удовлетворенность.

Я держал фонарь гладко и твёрдо, как профи, и негромко подпевал молитвенной песне, знакомой с юношества. Отпечатком перемещались священники в увесистых бардовых облачениях и с красноватыми свечками. Летели фотовспышки. Тёплый ветерок навевал девичье пение хористок и гудение многих жителей нашей планеты, которые (я видел именно это не видя) бродили косолапо, по следующим причинам значит и дело поджигали приятель у приятеля свечки, любой за время хода непременно утратит огонёк и непременно опять вернёт, так по нескольку разов. А мой пламя был защищён стёклами. Я медлительно, решительно шёл, подпевая, думы были далековато…

Впереди была молодость, так не подобная на детство. Я скосил глаз на ясное пятнышко. Щиток рекламы за оградой. “Ночь твоя! Добавь света!” “Похристосуюсь несколько раз, после этого выйду и покурю”, – поразмыслил с глухим самодовольством школьника и подтянул чуток звучнее: “Ангелы напевают на небеси…”, и нежданно – негаданно где-то снутри кольнуло.

И навеки запомнилась данная весенняя ночь за 5 мин. до Пасхи, и кричал “Поистине воскресе!”, и напевал звучно, и горели щёки, и христосовался с любым.

И никуда не вышел за всю службу, словно притянуло к оголённому электропроводу.

Хотя позже всё одинаково была молодость, не схожая на детство.


Написать комментарий
Вы должны войти чтобы добавить комментарий.
 
Copyright © 2010 - 2013 All about women Все права защищены |