Теги

Короткие платья на выпускной 2013 Милые мелочи Модные длинные юбки 2013 Модные коллекции 2013-2014 Модные куртки женские весна 2013 Модные женские джинсы с мотней 2013 Модные женские леггинсы 2013 Модные женские свитера 2013 Модные лосины 2012-2013 Модные сумки весна-лето 2013 Модные юбки 2012-2013 Модные юбки 2013 Одежда милитари 2013 Ботфорты 2013 Ветровки женские 2012-2013 Гражданский брак Джинсы с дырками 2013 Женские кардиганы 2013 Женские топы летние 2013 Женская мода и стиль Реакция мужчины на неверность женщины САРАФАНЫ ЛЕТО 2013 СТИЛЬНЫЕ САРАФАНЫ - ЛЕТО 2013 Самые модные женские сандалии весна-лето 2013 Свадебное путешествие Свадебные платья Свадебный букет Секс начинается с головы Туфли на каблуке 2013 года Что играет решающую роль в выборе мужчины? Что раздражает мужчин в женской моде Что так привлекает женщин в мужчинах? куртки пиджаки пальто первое свидание привлекать продавать женскую обувь банкетный зал для свадьбы женские шорты 2013 женская обувь запах мужчины запах женщины свадьба совместное проживание

Рекомендую

Для СМИ. Анонсы событий, новости, маркетинг, реклама, пресса.
Из истории изображений креста

Изображения креста в дохристианское время— Как рано христиане начали уважать крест — Предпосылки сравнимо позднего выхода в свет изображений заключительного на монументах христианского умения — Моно­граммы фамилии Христова (cruces dissimulatae) — Основные виды прямого изображения креста — Символические формы распятия; представление распятия в своем облике — Старейшие распятия и их описания — Символика распятий — Из ситуации крестного знамения

Великое знамя христианства — крест — есть вмести с этим мировой, общечеловеческий знак. В случае если апостол Павел и разговаривает, что слово крестное работает искусом для иудеев, эллинам может показаться на первый взгляд помешательством и исключительно для христиан оформляет предмет силы и зна­мение спасения, то в данных словах идет речь у него не о самом символе креста, как знаменитой символической форме, а про то определенном перед­ставлении, которое сложилось о кресте в христианском мире по отно­шению ко Христу, по вопросу значением его, как орудия неприятной погибели, постигавшей у старых интеллигентных народов самых отъяв­ленных законопреступников. Лишь в данном заключительном значении греко-римский мир с презрением относился ко кресту и считал неприятным его изображение. Хотя ежели брать во внимание символическое зна­чение заключительного, то невозможно станет не созидать, что в ситуации человече­ства на долю данного символа выпала наиболее ясная и знаменательная участь, коя, а может, разъяснена бы была нам меньше, если б беззаботно не совпала с образом креста Христова и вовсе не по­лучила на счет заключительного определенного права на внимание науки.

Художественная ситуация креста наступает далековато за пределами христианской эпохи и раскрывается несколькими аналогических символов в символике индусов, египтян, вавилонян, этрусков и в орнамен­тации народов традиционного мира. Как украшение, как знак и знаменитый мифологический атрибут, крест принадлежал к количеству обширно известных символов и часто связывался с религиозными представлениями устарелого мира. У индусов нередко встречается неясный символ либо повторяющий вид перпендикулярной черты, перечеркнутой горизонтальной чертой на подобие печатного г либо латинского s , либо повторяющий вид 4 политр, соединенных меж собою концами, или же положенных 1 на иную крест-накрест. Вариан­ты данной фигуры многообразны, хотя все они не выходят из единой схемы креста и в науке знамениты с тех. фамилией свастики, либо священного креста индусов (crux gammata). В Египте прило­жение данного символа было еще обширнее; он считается тут повторяющий вид креста с ручкой (crux ansata), имеющего эту форму: горизон­тальная черта, имеющая над собою конкретно кружок, пере­черкнута поверх вниз перпендикулярной чертой — фигура слишком подобная на символ планеты Венеры, где верхний кружок поясняют в плане круглого зеркала богини, а нижнюю черту — в значении ручки к нему. Египетские короли и королевы часто изображаются с таковым символом; они держат его за ручку вроде того, как ап. Петр — ключ. Египетские талисманы, представляющие жука с распу­щенными крыльями, принадлежат к этой же группы символов. На одном египетском монументе, относимом ценителями древности к 15 столетию до Р. X., крест представлен в круге, в отсутствии всякой го­ловки; от случая к случаю перпендикулярный отрог креста соединялся с изоб­ражением змеи, вроде бы служившей ему точкой опоры. У вавилонян похожий ведь символ встречается как застежка на груди повелителей. На одном ассирийском монументе, открытом в Корсабаде, представлен человек с орлиной головой, с кольцом в некой руке и крестом в иной. К области этой же символической фигуры надо отнести и букву may (?), старейшее начертание коей знаменито из финикийских и еврейских алфавитов и имеет вид то андреевского, то прямолинейного креста, а порой и нынешней греческой буквы may. Сочетания и формы осматриваемого символа, встречающиеся у иных народов, примыкают к главной, в настоящий момент описанной форме, как типы 1-го совокупного макета, из которого они вы­ходят и развиваются.

Любопытно и весомо то, что описанные нами и сходственные им символы на монументах старинного умения не были случайными, не появлялись так себе, спасибо свободному размаху руки, хотя имели внутреннее значение, работали выражением именитых мыслей, были знаками. Какой значение соединялся с ими, порой с легкостью и возможно посещает вычислить. Спасибо филологическим и архео­логическим разысканиям свежайших научных работников, всего более вероят­ности остается за обоснованием египетского crux ansata в выгоду его взаимосвязи с культом солнца. В египетской символике данный символ позиционирует­ся как атрибут Horus’a, а египетский Горус — отпрыск солнца и носит данный круг с крестообразной ручкой, как знак собственного основателя. С тем же символом изображался египетский Ра, 1 из богов астрального круга. Отсель делается ясным, что кружок, венчающий крест, есть не что другое, как изображение солнца, источника жизни, а самый крест дает исходящие из него лучи и у египтян называ­ется словом, означающим жизнь. Змея, обвивающая по денькам головку креста либо упирающаяся в его перпендикулярный нижний отрог, наверняка и еще имеет некое отношение к культу солнца и не желая того подсказывает собою подобный образ Моисеева змия, под­нятого на шест, при взоре на которого ужаленные змеями израильтяне получали исцеление, и который работал прототипом Христа, вознесенного на крест. В индийской символике изобра­жение креста стоит по вопросу представлением света и плотно примыкает к символике заключительного. Мы получим самую обычную форму креста, в случае если сочетаем под прямым углом 2 продолговатых кусочка дерева и вынудим их вертеться на оси в точке пересечения. Хотя таковой непосредственно вид имел устройство, употреблявшийся старыми индусами в период религиозных процессий в честь пламени; он подсказывал им не что другое, как старейший прием добывания пламени при помощи трения 2-ух ку­сков дерева. Индийский жрец повторяющий вид креста держал, следовательно, условный символ пламени, теплоты, перед коим масса преклоня­лась, как перед источником мировой жизни.

С таковым значением знака жизни имели возможность показаться и обрести священное потребление крест на груди египетских мумий, изоб­ражения креста в круге на могильных монументах этрусков и прочие символические сочетания. У краснокожих краснокожих Америки жрецы носили символ креста на собственных одеждах, и, по версии миссионеров, он величался у их древом спасения ; хотя, а может, здесь теснее отразилось воздействие христианства, с коим были знакомы старейшие туземцы данной державы? В виду произнесенного христи­анские апологеты и старинные церковные писатели (Иустин, Тертул­лиан, Минуций Феликс и другие.), выискавшие образ креста во почти всех ослабевавшим и положениях жителя нашей планеты, были частично правы, как скоро согласовывали, что крест был именит дохристианским народам и уважаем ними. Как скоро, по постановлению Феодосия Знаменитого, разов­рушен был Прославленный храм Сераписа в Александрии, под разов­валинами его, на камнях основания дома были обнаружены некие иероглифические символы и изображения повторяющий вид креста. Христиане ссылались на данную находку в подтверждение того, что данное неприятное в очах язычников изображение воспользовалось у их немалым поч­тением и принадлежало к количеству священных символов. Язычники, наоборот, опровергали любую взаимосвязь данного символа с христианским кре­стом и согласовывали, что он принадлежал к стародавним их знакам, а опытные в иероглифах присоединяли с собственной стороны, что данный символ выражал собою идею о грядущей жизни, — обоснование, подтверждаемое новыми исследованиями сравнительно индийской свастики и однородных с нею ассирийских знаков. Хотя это несогласие христиан и язычников в понимании символа указывает, что та и иная сторона глядела на христианский крест не на взгляд общечеловеческой символики, а видела в нем изображение популярного орудия экзекуции, которое никаким образом. не входило в значение дохристианских условных изображений данного семейства. Если б на первом проекте была поставлена общечеловеческая сторона этого знака, то с возможностью состоялся бы наиболее примири­тельный взор на дело, и изображение креста возымело бы наиболее видное место в первохристианском искусстве. В реальности данного не произошло, и на основании четких этих, представляемых археологической наукой, возможно признать позитивно, что в продолжение первых 3 веков прямое изображение креста не входило в круг вещей христианского умения, как минимум, не возникало открыто.

Нет сомнения, что христиане с самых первых деньков относились с почтением к кресту, как он был связан с воспоминанием о Христе и Его искупительной жертве. В конце 2 и в первых числах третьего века чествование креста до таковой ступени было распрост­ранено, что про это теснее знали язычники и глумились над христианами, именуя их crucis religiosi, cruciolae (крестопоклонники). Христианские апологеты не отклоняли данного нарекания, хотя исключительно постарались узнать натуральный содержание приписываемого им культа. Интересный археологический монумент дает тут карикатурное изображение распятия, отысканное в 1856 году патером Гарручи на развалинах палатинского замка в Риме при последующей ситуации. На стенах строения грубыми штрихами начерчен трехконечный крест (в форме Т) с прикреп­ленной к нему человеческой фигурой с ослиной головой. В пределах креста, по левую сторону, стоит человек с поднятой рукою, словно собираясь положить на себя крестное знамение. Внизу категории подпись: «?????????? ?????? (взамен ???????) ????». Судя по пренебрежительности рисунка и неправильности подписи возможно мыслить, что это все изображение было начерчено ex improviso неумелой рукою и первым попавшимся под руку острым орудием, быть может, гвоздем. Ибо данная стенка принадлежала не к основному зданию, а к черным людским комнатам, то чрезвычайно по всей видимости, что какой-либо римский служитель, 1 из пажей замка, пытался в данной карикатуре высмеять собственного друга, христианина Алексамена, и предположил его при отправлении религиозного культа. Чтоб взять в толк значение данной карикатуры, обязано напомнить 1 из числа тех легенд, которые были распространяемы язычниками на предмет первых христиан, непосредственно нарекание, словно заключительные почитали осла. Обозримым предлогом к ее составлению явился с возможностью повествование Тацита про иудеев, что они, изгнанные из Египта, мучась в пустыне жаждой, были наведены на отпечаток источника стадом ослов и в признательность за свое спасение стали считать данное животное священным. Согласно заявлению Диодора, Антиох Епифан, овладев Иеру­салимом, обнаружил в иерусалимском храме высеченное из камня изоб­ражение всадника, едущего на осле. Египтяне вымыслили данную легенду в иронию над евреями, которых они знали как номадов до посе­ления в Египте; они ведали про их и иной домысел, словно Тифон уберегся на осле из битвы с всевышними и возвел Иерусалим. Поскольку христиан очень почти все из язычников в 1-ое время перемешивали с иудеями, то на их перенесли и данные выдумки. На базе данных легенд чрезвычайно рано стали появляться нелепые изображения; Тертуллиан повествует, что в его время некий иудей придумал свежее изображение христианского Господа с надписью: «Deus christianorum onokoites». Изображение давало чу­довищную фигуру, одетую в тогу, с ослиными ушами, с когтями на лапах и с книжкой в какой-то из их. Цельс именует христиан ослопоклонниками и, как заметно из Оригена, основывает данное унизительное прозвище на ряде изображениях, обра­щавшихся у офитов, которые именовали собственного господа ????? и изоб­ражали его ????????, т. е. подобным на осла. К той же группы принадлежит карикатура палатинского замка. По выделении из данного прецедента исторического составляющего, в нем остается правосудной только 1 мысль почитания христианами Распятого — мысль, от ко­торой пока нет нужного перехода к существованию самих изоб­ражений креста и распятия. И на самом деле, исследование старых памятников христианского умения приводит к решению о чрезвычайной редкости изображений, не вспоминаем — распятия: его ни у кого не располагается, — но и самого креста. Два они обнаруживаются теснее спустя очень длительное время и существенно опаздывают перед иными сюжетами древнехристианского умения.

Не сложно, может показаться на первый взгляд, пояснить, из-за этого состоялось данное несоответствие, и отчего мысль Распятого, лежащая в базе христианского исповедания, длительное время оставалась вне художе­ственного, образного выражения. Основная первопричина данного действа содержится в том особом представлении, которое соединялось под названием креста и крестной погибели, как самого неприятного и воз­мутительного семейства санкции. Необходимо было пройти многому вре­мени, чтоб изображение распятого Христа, вне зависимости от собственного религиозного ценности, сделалось открытым знаком христианства и заняло видное место в церковном искусстве; надо было, чтоб воспоминание не так давно произошедшего подавляющего действия сгладилось так, дабы образ заключительного теснее не возбуждал того нелегкого чувства, каким он был сопровождаемым в конкретном сознании первохристиан. Данное событие сказало специфическую черту ситуации изображений креста, вызвав отличительный метод его выставив себя­ления, cruces dissimulatas, заключавшие внутри себя более-менее ясную аллюзию на крест, наибольшее либо наименьшее однообразие с формой его. Данные сокрытые, прикровенные кресты и перед­ставляют собой 1-ые, и по времени и по приему выражения, опыты христианского умения на поприще ставрографии. Самый главный и поболее известный из их сочиняют, естественно, монограммы фамилии Христова. Систему главнейших символов данного семейства возможно предположить в последующем порядке:

I. X. Данное — исходная буква фамилии ??????? в ее обычнейшем графическом начертании и сообща главная форма для последу­ющих, наиболее трудных видов моногораммы, знак и выражение всей сути христианства и его верований. Значение данного символа был так понятен для христиан и нехристиан, что Юлиан лаконически, хотя вмести с этим характеристично и глубоко надежно высказал собственные агрессивные дела к христианству, назвав их борьбою против X.

II. “Ж”. Такая же буква, перечеркнутая посредине перпендику­лярной чертой, означающей букву I, изначальную в фамилии ??????. В впервые таковой символ встречается в надгробной надписи (Pastor et Titiana et Marciana Marciano filio benemerenti in “Ж” fecerunt. Vivas inter sanctos), относимой Росси к 268 либо 269 году.

III. “Ж”.Новенькая композиция этого же символа с буквою р, перед­ставляющая более употребительный вид монограммы. Она встречается на христианских монументах 1 половины IV века .

Нельзя не созидать, что мощь этих всех символов содержится в фамилии Христос , которое видится тут в разных графических сочетаниях. Относительно до изображения креста, то его фигура еще не сориентировалась, так заявить, и просто выдает себя предвидеть и разгадывать в различных буквенных композициях фамилии Христова.

IV. Свежий шаг в данном направлении изготовлен был христианским искусством, как скоро монограмма возымела вид буквы ? с прямым и длинноватым нижним концом, перечеркнутым горизонтально “Р”. Тут светлее выступает очертание креста, желая оно и нейтрализируется его верхней долею, закрытой повторяющий вид буквы р. В катакомбах в впервые данный символ встречается, согласно заявлению Росси, в 355 году.

Из стремления иметь наиболее недалёкое и благоприятное к кресту изоб­ражение развился в первохристианском искусстве целый длиннющий ряд условных символов (тайных крестов), в каких наружная форма дралась с внутренним содержанием символа, с его мыслью.

К этой же группе монограмматических символов принадлежит и изображение на лабаруме Константина Знаменитого. Почти все из писа­телей показывают на лабарум, как на осязательное подтверждение той думы, что теснее сначала IV века на публике употреблялось и привилось к умению изображение креста. Хотя в случае если демонтировать повествование Евсевия о labarum’e и проследить его ситуацию, то окажется, что на стороне данного осязательного символа вовсе не так как могло показаться на первый взгляд большое количество неопровержимой силы, как данное принято размышлять. Евсевий разговаривает, что Константин перед схваткой с Максентием видел в полдень явивше­еся на небе в светозарных лучах знамение креста со словами: ????? ????. В грядущую ночь Константину появился Христос с знаменем креста и приказывал устроить с заключительного изображение, как знамя и охрану против недругов. Константин на иной ведь день призвал мастеров, обрисовал им появившееся знамение и отдал приказ по образчику его сделать знамя для собственного войска. «На копье, обло­женном золотом, — заявляет Евсевий, достаточно досконально обрисовывая данную великую хоругвь Константина, — была положена поверх поперечина, образовавшая с ним символ креста. На лично вершине копья был подтвержден золотой венок, красиво оформленный драгоценными камнями, ну а в нем знак спасительного фамилии — 2 буквы, обоз­начающие фамилия Христово, т. е. X, пересеченное ? (дело следует, неоспоримо, о монограмме Христа “Ж”). Данные буквы король впос­ледствии имел обычай носить и на шлеме. На поперечине висел изящный белоснежный плат — монаршая ткань, покрытая всевозможными драго­ценными камнями и искрившаяся лучами света. Нередко вышитый золотом, данный плат казался неизъяснимо привлекательным и, вися на поперечине, имел схожую широту и долготу. На прямом копье, которого нижний конец был очень длинен, под символом креста, на лично верхней доли описанной ткани висело, изготовленное из золота, грудное изображение боголюбезного короля и его деток».

Из данного описания заметно, что поперечина, сочинявшая сред­нюю ветвь креста, имела чисто автоматическое значение и предназ­начена была поддерживать кусочек полотна, представлявший монаршее знамя. Следовательно, основное, что придавало христианский ха­рактер данному знамени, есть монограмма фамилии Христова, но не крест, которого тут и вовсе не было.

Это спасительное знамение, продолжает Евсевий, король упот­реблял в период угрозы, как охрану, и повелел, чтоб те же знамена были введены во всех войсках. Знамя данное сделалось походным у Константина и далее перешло в практику позднейших царей. Юлиан Изменник отдал приказ снять с лабарума данное изображение, хотя при Иовиниане, его наместнике, оно вновь было реконструировано. Со времени заключительного лабарум получает свежее до­полнение к монограмме повторяющий вид креста, а на одной монете Валента взамен монограммы на нем теснее выступает четвероконечный крест.

С половины IV века символические формы понемногу начинают уступать место личному изображению креста, и победа христианства над язычеством, как празднество креста, вызывает открытое изображение заключительного в житейском обстановке, в церковном культе и на муниципальных артефактах. В первых числах V века на довольно множества социальных монументах встречается личное изобра­жение креста, в отсутствии всякой символической оболочки. «Крест располагается всюду, — говорит Златоуст в собственной разговоре о Божестве Христовом, — в жилищах, на площадях, в пустынях, на магистралях, на буграх и горках, на кораблях и островах, на одрах и орудиях, в брачных чертогах, на золотых и серебряных сосудах, на стене. Потому как мы не стесняемся креста, против, он нам дорог и достолюбезен повсюду, где исключительно быть может изображен».

В археологической науке меж старейшими изображениями реального, неприкровенного креста принято распознавать 3 основ­ных вида, непосредственно: crux commissa, crux immissa и crux decussata.

Crux commissa либо patibulata — 1 из старейших, раз далеко не старинная форма креста, встречающаяся на древнехристианских монументах. Crux commissa — трехконечный, он состоит из 2-ух брусьев, из которых поперечный накладывается поверх на продоль­ный, подтвержденный вертикально к земле, и два совместно перед­ставляют собою фигуру греческой и латинской буквы Т. Данная форма креста, кроме незатейливого, в отсутствии перекладин, столба (??????) и столба либо кола с раздвоениями, повторяющий вид вилки (так наз. furca), была в потреблении еще в дохристианском мире, у греков и римлян. Она наглядно видится у популярного сатирика Лукиана Самосатского в его сочинении: «Процесс букв». В заключительном выводятся согласные буквы азбуки с различными претензиями на правящих ними гласных, и кстати сигма сетует на тав за то, что заключительная согласно законам аттического произношения нередко врывается в ее область и подражает произношению собственной соседки. Вмести с этим на букву тав поднимается единое гнев за то, что ее формой тираны пользовались для прибора крестов. Связанным с данной формой и в христианском искусстве возникло изображение креста повторяющий вид буквы may. «В некой букве ? ты имеешь крест», разговаривает св. Варнава, и Тертуллиан: «греческая буква may , а наша (латинская) ? есть образ креста». Присутствует воззрение, что Христос был распят на кресте таковой непосредственно формы, т. е. трехконечном, делимое почти всеми археологами и подтверждаемое частично карикатурным изображением распятия и практикой римского мира. Для усвоения ее кресту Христову много помогало и вос­поминание про то фантастическом символе may , который, по велению Иеговы, был должен изобразить пророк Иезекииль (IX, 4) на челе жильцов Иерусалима. «И заявил Господь ему: пройди посередине града Иерусалима и изобрази may на личиках супругов, стенящих и болезнующих о всех беззакониях, совершающихся в их числе». Символи­ческое значение данного символа изъясняют Варнава в собственном письме (гл. 9) и Климент Александрийский. «Авраам, — заявляет 1-ый из их, — отрезал из здания собственного 10, и 8, и триста супругов. Какое ведь ведение было дано ему в данном? Узнайте сначала, что это 10 и 8, и позже, что это триста. 10 и 8 выражаются: 10 — буквою иота (?), 8 — буквою ита (?), и тут начало фамилии Иисус. А т.к. крест в виде буквы may обещал показать на благодать избавления, значит и сказано: и триста. Наконец, в 2-ух буквах раскрывается фамилия Иисус, ну а в одной третьей — крест». Не в отсутствии воздействия, еще бы, данной символики и в катакомбном искусстве, и на христианских саркофагах фамилия погиб­шего порой прерывается вставкою буквы may, или данная заключительная ставится перед фамилией, как знак спасения и Христа.

Crux immissa или же capitata — четырехконечный; краткая священнике­речная колода его вставляется в продольную так, что элита продольной балки выдается над поперечной. Данная форма креста разделяется на так именуемую греческую или же квадратную, в какой поперечная колода одинакова продольной и следовательно крест получает вид +, и на латинскую, у коей продольная колода гораздо длиннее поперечной, и крест имеет форму †.

Самое старинное изображение креста данного семейства, как теснее зафиксировано повыше, располагается в катакомбах св. Люцилы; иное его изображение обнаружено в катакомбах, на донышке стеклянного сосуда, и перед­ставляет христианина с crux immissa, имеющим форму + и изоб­раженным у него на челе. С V века crux immissa, делается общеупотребительным.

Крест, на котором погиб Спасатель, по главенствующему в Церкви преданию, был четырехконечный — crux immissa либо capitata.

Crux decussata, по другому — косой, дает крест повторяющий вид бук­вы X и состоит из 2, наискось 1 к иной положенных, перекладин. Археологами он часто величается бургундским, либо андреевским, ибо, по преданию, на этом конкретно кресте был распят св. апостол Андрей Первозванный. Crux decussata выставив себя­ляет собой не столько в жестком толке крест, какое количество относительный символ, прикровенное изображение его. Иероним заявляет, что Церковь видела в греческой букве X образ креста. А поскольку той же буквой начиналось фамилия ???????, то буква X работала столько-же священным эмблемой для фамилии Христа, какое количество и для Его креста.

Отмеченный повыше в художественной ситуации креста поворот, как невозможно лучше, был схожим с прецедентами реальных явлений креста, которых мы имеем сходу 3: действо Константину Велико­му в период войны с Максентием, приобретение царицей Леной креста в Иерусалиме и действо его в Иерусалиме, виденное на небе и описанное Кириллом Иерусалимским в послании к Констанцию. О первом из данных явлений мы теснее произнесли, разговаривая о лабаруме Кон­стантина Знаменитого; сейчас немного словечек о втором из их, особо главном по его главному значению что же касается формы и исторической участи настоящего креста Христова.

Сначала надо обнаружить, что ситуация приобретения креста Господня передается 4-мя наиблежайшими по времени историками: Сократом, Созоменом, Руфином и Феодоритом, хотя по некоторому непонятному и нелегко объяснимому обстоятельству, со­вершенно спускается Евсевием, который, досконально разговаривает о пилигримстве Лены и о делах ее религиозного старания в Палестине, который сам жил недалеко от места, где совершилось приобретение креста, и, находясь в недалёких отношениях к жилищу Константина В., имел возможность иметь про это деле четкие сведения.

Свидетельства названных нами 4 историков дотрагиваются наиболее событий нахождения креста, нежели промышляют описанием его внешнего облика. Они разговаривают, что все 3 креста были абсолютно сходны друг от друга, и отличить меж ими крест Христов не было практически никакой способности, и что лишь удивительное тестирование, предложенное епископом Макарием, решило вопросец касательно настоящего креста Христова. Все они заявляют, что кресты были древесные, хотя ни 1 из историков мешает указания на то, из какого дерева они были изготовлены, посему аттестат Златоуста и прочих позднейших церковных писателей, что крест Христов был трехсоставный , т. е. состоял из кедра, кипариса и певго, не имеет причины в настоящем повествовании упомянутых повыше историков. По свидетельству Амвросия, крест Христов был узнан якобы по находившейся на нем надписи, положенной Пилатом. «Св. Лена, — заявляет он, — отыскивала среднего креста, хотя слишком могло статься, что время и перевороты скорректировали их условное положение. Тогда уже она приступила к евангельскому рассказу и сыскала, что на среднем кресте была помещена надпись: „Иисус Назорей, король иудейский”. Сиим реконструирована была правда и открыт спасительный крест. Она отыскала надпись и поклонилась Королю, но не древу, так как данное есть неверное толкование вопроса язычников и суетное дело нечестивых». Не тяжело обнаружить, что данный повествование Амвросия стоит в противоречии с указаниями Сократа, Созомена, Руфина и Феодорита, которые не вспоминают о сохранении на кресте Христовом принадлежащей ему надписи, а говорят, что путь к этому различению был утерян и необходимо было приступать к удивительному тестированию для отличения настоящего от обнаруженных сообща с ним. Однако вышеназванные историки имеют схожесть на данный счет с Амвросием, так как заявляют, что надпись была обнаружена — исключительно раздельно от крестов. Последующая участь креста Христова пропадает из вида; ведомо исключительно, что богобоязненной маме Константина пришло на разум разов­разделять крест на немного долей, из которых 1 она оставила в базилике св. гроба в Иерусалиме, иную положила в церкви св. креста в Константинополе, а третью передала Константину для своего потребления. С той поры целость креста Христова была навеки потеряна. Кирилл Иерусалимский, проживавший 30 лет спустя в последствии нахождения креста, хоть и считает его осязатель­ным свидетельством воскресения Христова, хотя из словечек его заметно, что в Иерусалиме в тех случаях была только часть данной святыни, а остальные присутствовали по различным местам. Что данная реликвия довольно рано потеряла собственную целость заметно из того, что Златоуст в Антиохии, неподалеку от того места, где вышло самое открытие креста, имел возможность всенародно в «слове о кресте и грабителе» заявить, что Христос не оставил собственного креста на земле, хотя брал с Собой и вознесся от территории на небо, что с ним, сиим знамением собственных мучений и спасения, Он появится во 2-ое пришествие для суда.

Если теснее в эпоху Златоуста были скудны сведения о голгофском кресте, присматриваются, что и уже, как скоро частички пос­леднего распространены чуть ли не по всему свету, и как скоро разве что не все христианские державы имеют требования на обладание данной священнейшей реликвией, — не имеет возможности быть и речи о некотором целостном представлении его внешнего облика.

Дальнейшую и совместно заключительную фазу в художественной ситуации креста предполагают распятия либо круцификсы. Данная поз­днейшая археологическая форма креста, в какой не столько изоб­ражение орудия распятия, ведь и представление страждущего Спасателя обнаружили себе надлежащее выражение, запирает собой все предшествующие и есть вроде бы их окончание.

С самых первых деньков христианства адептами бого­словской идеи, за неимением портретных изображений Выручи­теля, было высказано 2 абсолютно других воззрения на Его внешность. Одни из основателей и преподавателей Церкви (Иустин, Климент и Кирилл Александрийские, Тертуллиан и другие.), делая упор на слова пророка Исайи: «несть вида Ему, ниже популярности, и видехом Его, и вовсе не имяше вида, ниже доброты, хотя вид Его безчестен, умален паче всех сынов человечьих» (LIII, 2, 3) и на основании буквального понимания словечек ап. Павла: «зрак раба приим» (Филлип. II, 7), оглашали ту идею, что Иисус Христос имел не совсем только непредставительную, да и позитивно неказистую внешность; иные (Златоуст, Иероним, Григорий Нисский, Амвросий Медиоланский, Феодорит, Августин), выходя из словечек Псалмопевца: «красен добротою паче всех сынов человечьих, излился благодать во устех Твоих» (Псал. XLIV, 3), считали Богочеловека перед­ставителем совершеннейшей красы. Заключительнее воззрение восторже­ствовало в первохристианском искусстве, и согласно с ним выработался катакомбный, образцовый вид молодого Христа и несколько изображений Заключительного в ясные минутки Его жизни. В ка­такомбных фресках на любом шагу приходится следить, как Христос воспринимает поклонение от волхвов, создаёт удивительные вещи, считается большим Преподавателем, празднично вступает в Иерусалим и, напротив, не заметно ни 1-го изображения, где бы Он был судим, мучился в общем-то в любом случае был уничижаем. В изображении распятия христианскому умению светило решить вопросец о представлении И. Христа в эпизод Его уничижения, в том состоянии, как скоро, согласно заявлению пророка, Он не имел ни вида, ни доброты. Данная художест­венная доктрина отыскала себе великолепное обоснование в грядущей надписи на ковчеге византийского креста деньков Константина Профирогенита, так именуемом по месту его нахождения Лимбургском кресте. «Господь, будучи распят на кресте, — рассказывается в ней, — теснее не был великолепным, потому как Бог получил травмы по человеческому естеству. Василий Проэдр украсил ковчежец креста, на котором распростертый Христос привлек к Себе весь мир. Христос имел безупречную красу, хотя помирая, потерял ее, дабы украсить бе­зобразный вид, этот мне грехом».

Разделяя единую судьбу христианского умения, распятие про­шло немного предшествующих форм, до того как достигло полного и четкого выражения. Сначала возникли символические фор­мы распятия, в каких под оболочкой символически взятого вида давались более-менее понятные намеки на данное изображение, и в данном смягченном облике представлялось оно христианскому сознанию. Интересный материал для похожей символики дан был кстати в басне о Улиссе. Заключительный, как знаменито, приказывал привя­зать себя к мачте, чтоб уберечься от искусительного цения сирен. Для христианского умения художественное усвоение данной кар­тины было тем комфортнее, что мачта и якорь, заключительный необыкновенно с поперечиной наверху его “†”, имели самое ближайшее отношение к символике креста. На одном христианском саркофаге остался барельеф, сюжет которого был взят из повествования о Улиссе. Что приключение заключительного было понимаемо и изъясняемо в значении символики распятия, заметно из 1-го слова на Большую пятницу Мартина Турского (V в.), который быстро провел и обоз­начил данную параллель меж Христом и Улиссом. «По свидетельству языческих легендой, — заявляет он, — Улисс, в продолжение 10 лет прежний игрушкой морских бурь, мешавших ему воз­вратиться в отечество, загнан был в одно место, где сирены привлекали мореплавателей собственными искусительными песнями. Улисс, хотя предохранить себя от данного гибельного искуса, приказывал залепить себе и собственным спутникам уши, а себя привязать к корабельной мачте. В случае если, — продолжает проповедник, — данная воображаемая повесть убеждает, что Улисс избег гибели, привязав себя к дереву собственного корабля, то не могут ли мы с немалым правом провозгласить ту правду, что в реальный день весь семейство человечий уберегся от ужасов постоянной погибели древом крестным? Но и в духовном кораб­ле — Церкви — любой, кто станет привязан к древу креста и заградит собственные губа словами Писания, станет не опасен от искусительных приятных моментов мира. И тут, чтоб высвободить семейство человечий от крушения в волнах мира, Христос благоволил вознести Себя на крест».

Само собой ясно, что аналогичная символика не имела возможности крепко привиться к христианскому умению и планировать в нем на продолжительную будущность. Заключительную судьбу имел возможность иметь образ наиболее пригодный и живой и как бы там ни было с библейским нравом , что на самом деле и можнож заявить о символическом агнце.

В ситуации христианского умения данный образ проходит ряд видоизменений, берет на себя разного семейства атрибуты, по коим с легкостью проследить самый процесс становления христианской мысли о Распятом и разные факторы, которые она проходила в христиан­ском сознании.

Сначала изображали 1-го агнца, в отсутствии всяких доп атрибутов, каковы: монограмма, нимб, крест. Связанным с заключительным символом агнец покупает явное жертвенное значение и дает Христа, как «Агнца, вземлющаго грехи мира». Под данной символической формой Христос изображается у Павлина Ноланского в описании интерьера христианской базилики. «Под крестом, окрашенным в кровавый расцветка, — заявляет он, — стоит Христос—Агнец в виде белого агнца, да безвинная жертва принесется несправедливой погибели». Время от времени агнец видится лежащим на жертвеннике, у под­ножия креста, как жертва абсолютно приготовленная к закланию либо теснее погибшая. Еще дальше, хотя до сих пор в пределах между символической туманности, агнец изображается с проколотым боком, из которого струится кровь. В VI веке выступает свежая символическая композиция, схожая с изображением распятия в своем облике. Разумеем изображение креста с агнцем на его вершине либо в медальоне среди креста, в точке пересечения его веток. Трулльский собор выделяет взять в толк, как обширно распространена была данная символика, как скоро воспрещает изображать Христа повторяющий вид агнца, на которого показывал рукою Предтеча, и рекомендует представлять Его в своем облике, «???? ??? ?????????? ?????????».

Хотя ни у кого потребление данного знака не заходило так далековато и до таковой нехудожественной пестроты, как на саркофаге Юния Басса. Юний Басс принадлежал к знатному римскому семейству и в половине IV в. занимал чрезвычайно заметную административную долж­ность. На его гробнице, произведенной из белоснежного мрамора, в промежу­точных местах меж арками, Христос изображен повторяющий вид агнца, в общем ряде событий из Его земной жизни. Условный агнец собственным жезлом прикасается корзин, заполненных хлебами, им ведь ударяет о гору, берет на себя крещение, собственной ножкой совершает исцеления, словом — изготавливает именно те деяния, которые, по смыслу евангельского повествования, обязался бы осуществить Христос, и повсюду считается Его адептом.

В конце VI века замечается попытка скинуть заключительную обо­лочку символизма в отношении распятия и предположить его в соб­ственном облике. В первых опытах данного семейства, по идее, пока нет распятия, по следующим причинам Христос видится в отдельности от креста, над ним в медальоне либо при его подножии, с благословляющим жестом, с открытыми очами и в отсутствии всяких симптомов мучения, в то же время как девайсы, ситуация изображения взяты из событий распятия и подсказывают его. В этом облике изображается распятие на дне росписного сосуда, в каком папа Григорий Большой († 604 грам.) послал масла от мощей в ката­комбах лонгобардской королеве Теодолинде. Крест тут представлен повторяющий вид цветущего дерева, с 2-мя коленопреклоненными гениями по граням. Над ним, в крестчатом нимбе, между воплощений солнца и луны, лик Спасателя. Распятия непосредственно пока нет, хотя ситуация его теснее налицо: по граням креста изображены 2 пригвожденных разбойника и вот ведь грядущие Христу Богома­терь и евангелист Иоанн. Ведь и данной идеализации, по-видимому, было мало: христианский живописец торопится предупреждать нелегкое воспоминание мучений и погибели Спасателя, размещая под распятием изображение воскресения Христова с мироносицами, идущими ко гробу, сидячим в пределах него ангелом и с надписью сверху гроба: «Anesti о Kristos» (?????? о ???????). К этой же группы принадлежит изображение Христа с распростертыми горизонтально руками, из числа 2 пригвожденных на крестах разов­бойников, вроде бы стоящего в молитвенном положении, хотя так, что самого креста, к коему относится фигура Спасателя, не заметно и угадать отсутствующее предоставляется лично посетителю.

Первые извещения о изображении в своем толке распятия идут с востока не восходят раньше VI века; к тому же времени относятся и 1-ые изображения круцификсов. Отчизною заключительных с полным правом можнож считать восток, как минимум отсель вышел и распространился старейший из именитых типов распятия. Восток, как знаменито, длительное время, наиболее 3-х с половиной веков был поприщем оживленной догматической борьбы с арианством и различного семейства христологическими ересями, выродившимися из не­сторианства. С этими спорами связывается возникновение кого-то из старейших изображений распятия. В пределах 600 года ученый гре­ческий монах Анастасий Синаит прописал полемическое сочинение против акефалов, одной из бессчетных монофизитских сект, под именованием: «’?????? sive dux viae adversus acephalos». К данному сочинению он приложил изображение распятия, из которого и одалживает кстати доводы против монофизитства. «Вот, — разговаривает Анастасий, обращаясь к распятию, — Отпрыск Божий висит на кресте; данное — Бог Слово, душа и тело. Кто из сих 3-х претерпел погибель и лишился жизни? Еретик отвечает: тело Христово. Но не душа? нет». Доведши ранее признания, создатель ??????’? разговаривает: «как вы не стесняетесь к песни Трисвятого добавлять: распныйся за ны? » Данной аргументации он дает настолько великую значимость, что заклинает переписчиков собственного сочинения сообща с словом передавать неприкосновенно и приложенное к нему изображение. В следствие ли данного стремления Синаита, либо вследствие иных каких обстоятельств, исключительно данное изображение сохранилось и все еще в рукописи Венской библиотеки, заключающей внутри себя творения Синаита. В сфере ставрографии крест Анастасия Синаита главен, как первообраз византийских круцификсов, передающий основные черты греческих распятий. Крест данный с 2 поперечными вет­вями: 1 замещает дощечку или же титло, к иной пригвождены руки Спасателя; помимо всего этого, есть обширное подножие; следователь­но — крест осмиконечный. Христос представлен теснее погибшим, склонившим главу, увенчанную нимбом; из прободенного ребра бьет поток крови; две ноги пригвождены; вся фигура подалась на правую сторону; средина тела, до колен, покрыта повязкой. Надпись на кресте: Iс Хс; по граням: ???? ?????, ????, ????.

Другое, еще больше старинное из сохранившихся изображений рас­пятия, присутствует в количестве миниатюр именитого сирийского еван­гелия Раввулы. Его отчизна — монастырь Загба в Месопотамии, а и уже оно сочиняет одно из ценных сокровищ великой библиотеки св. Лаврентия во Флоренции. Манускрипт, имеющий отношение к 586 году, заключает внутри себя немного изображений из жизни Спасателя и меж ими на первом намерении Его распятие. Заключительнее представлено в трудоемкое картине, со всей ситуацией и досконально­стями изображаемого действия, извлеченными из евангельского пове­ствования и апокрифов. Христос пригвожден к кресту между 2-ух злодеев; Он одет в длинноватую безрукавную тунику. По граням Его 2 бойца, из которых 1 копьем пронзает ребро Спасателя, а иной подает Ему губку, смоченную оцетом. При подножии креста 3 бойца разделяют Его одежду; поодаль от креста, вроде как — Богоматерь и апостол Иоанн с видом основательной скорби, с иной — категория представительниц слабого пола, обративших собственные взгляды на Распятого. Поверх, по граням креста, солнце и луна в диске, а в их числе, над главой Распятого надпись: «Сей есть повелитель иудейский». В случае если от данных творений греческой кисти приступать к прогрессивным им западным круцификсам, то невозможно станет не сознаться, что восточное умение в представлении данного сюжета вульгарно далее западного и раньше заключительного решило вопросец о изображении рас­пятого Христа в своем облике. Заключительнее продолжало идеализовать данный сюжет и силилось всячески смягчить, ослабить тяжкое представление при облике уничиженного, страждущего Спасателя. Данная разница в нраве художественного на подобии западных и восточных круцификсов необыкновенно приметно начала обнаруживаться с VIII и IX вв. и сделалась предметом полемики меж греками и латиня­нами вульгарные. Кардинал Гумберт в каком-то из собственных сочинений, так именуемом «Dialogus inter Romanum et Constantinopolitanum», направленном против греков, ставит им в вину то событие, что они изображают распятого Христа повторяющий вид жителя нашей планеты, недалёкого к погибели. Что желал заявить сиим Гумберт, заметно из ответа на данное нарекание патриарха Миши Керуллария. «Вы корите нас, — разговаривает заключительный, — в том, что мы не до­пускаем изменять природный человечий вид Христа в странный»? Отсель само по себе вытекает, что греки изображали Распятого со всеми симптомами страждущего и помирающего чело­века, что возбуждало раздражение со стороны латинян, держав­шихся идеализованного на подобии распятий и выискавших византийский вид очень настоящем, несоответствовавшим достоинству личика Христова.

Дальнейшее отягощение распятий шло рука о руку с развитием их символики. Заключительная была необыкновенно любима в средние века, коим несомненно и принадлежит честь существа символической иконографии креста и распятия. Не лишним считаем остановиться тут на рядах, наиболее отличительных и старинных, условных девайсах распятия.

И в отеческих сочинениях, и в творениях церковной гимнографии слишком рано начинает ощущаться рвение сблизить крест с «древом жизни» и провести параллель меж этими зна­менательными вещами. «Древо жизни, насажденное Всевышним в раю, — разговаривает Иоанн Дамаскин, — прообразовало крест, по следующим причинам как чрез древо зашла в мир погибель, так чрез древо обязаны быть дарованы нам жизнь и воскресение». На базе данного сближения возникла после этого целая басня такового содержания.

Как скоро Адам нелегко заболел и ощутил приближение погибели, он послал собственного отпрыска Сифа к воротам рая — выпросить у ангела ветвь от древа жизни. Сиф исполнил поручение собственного основателя, хотя, возвратившись, поймал его теснее погибшим. Он похоронил его и посадил на могиле принесенную ветвь; она взялась и разрослась в грандиозное дерево, которое в эпоху Соломона было срублено для строения Иерусалимского храма, хотя при всех усилиях мастеров не имело возможности быть употреблено в дело и брошено было в поток Кедрон. Тут оно длительное время лежало в отсутствии потребления и оставалось нетронутым до лет Христа; в тех случаях из него изготовлен был крест Христов. Генеалогия крестного древа, изображенная в данной басне, усвоена была искусством и выдала предлог к изображению креста повторяющий вид цветущего дерева или же древесного ствола с ветвями; время от времени ведь продольная и поперечная балки креста украшались резьбой, представлявшей живые вьющиеся растения. В первом облике распятие изображено на почти всех монументах западного умения и кстати на описанном повыше сосуде Теодолинды; крест тут наглядно видится, как arbor vitae.

В количестве аксессуаров распятия было принято и обширно распро­странено изображение солнца и луны, то в форме их астро­номических символов, то повторяющий вид 2-ух фигур, мужской и дамской, вмещавшихся обычно в медальонах над главой Спасателя. Солнце видится постоянно по правую сторону, а луна — по ле­вую. Данным воплощением христианское умение более-менее успешно постаралось изобразить эпизод повального оцепенения природы и сумрака, возвестивших погибель Богочеловека (Лук. XXIII, 43-45). На 1 распятиях поясные человеческие фигуры, символизировавшие солнце и луну, представлены с поникшими главами, в символ скорби, на иных — они накрывают собственные личика то платком, то двумя сам. Старинное умение считало солнце, а сообща с ним и луну достаточной приспособлением распятий, и поэтому изображения данных освещал небесных встречаются в большей доли круцификсов как западного, но и восточного возникновения.

Особенным богатством и многообразием различается символика подножия распятия; в собственных разных композициях она выделяет ма­териал для данные самых догматических представлений, присущих той или же иной эре. Из аксессуаров данной заключительней группы наиболее старым быть может признано изображение змея или же дракона с яблоком во рту, извивающегося у подножия креста. Данный знак змея (или же дракона) соблазнителя, попираемого крестом, был в потреблении еще при Константине Большом; после этого он возродился с новейшей мощью в рыцарском искусстве и, в конце концов, в творениях восточной ставрографии появился в форме полумесяца под крестом. Заключительный подкрестный атрибут у нас по большей доли поясняют в плане знака магометанства, одолеваемого христианством.

Взамен змея, а зачастую и в соединении с ним, под ногами Распятого либо при подножии креста, изображалась дохлая голова, от случая к случаю 1, от случая к случаю с 2 накрест сложенными костями. Перед­ставление черепа с костями под крестом оформляет обязательную приспособление прогрессивных нам распятий. Старинное умение и церковная литература предполагают для данной символической составные части и письменные, и художественные темы. Череп, помещаемый под ногами Спасателя или же у подножия креста, работает знаком черепа Адамова, а отношение меж Адамом и Христом ведомо. «В Адаме каждый из нас помираем, а во Христе живем» (1 Кор. XV, 21-22). В данном толке Христос величается Свежим Адамом. У старинных церковных писателей (Тертуллиана, Оригена, Киприана, Афанасия, Иеронима, Епифания, Василия Большого и другие.) встречается в том числе и воззрение, словно Адам был погребен на Голгофе, на именно том месте, где после этого был распят Христос, что вследствие погребения там останков данного предка и самое место было названо лобным . Потом данному воззрению дали поэтическую окраску, и появилось целое апокрифическое сказание о погребении Адама, передаваемое в так именуемой книге Адама . Благодаря чему сказанию Ной, по велению Божию, брал с собою тело Адама в ковчег и, помирая, доверил Симу погрести его в том месте, которое Сам Бог назначит чтобы достичь желаемого результата через ангела. Следуя данному указанию, Сим и Мелхиседек, так разговаривает данная басня, похоронили тело Адама на Голгофе и на пути к месту погребения услышали сдедующий глас: «В стране, куда мы идем, появится и получит травмы Слово Божие, а на том месте, где я буду погребен, Оно станет распято и оросит Своею кровию мой череп. Тогда и совершится мое избавление».

Церковное умение пользовалось сиим сказанием и использовало его в цикл собственных представлений. Следуя ему, стали изображать при подножии креста либо голову Адама, либо до половины выдав­шуюся из гроба фигуру жителя нашей планеты со взглядом и руками, обращенными к распятому Спасителю. Тут интересный монумент предполагает резное изображение распятия из слоновой кости XII ве­ка, снятое проф. Пипером в его евангелическом календаре на 1861 год. Спасатель представлен пригвожденным ко кресту; 2 дамские вопящие фигуры, со символами солнца и луны, выставив себя­ляют воплощения заключительных. У самых ног Спасателя — чаша, куда стекает кровь, пролитая на кресте; под чашей извивающийся дракон, а еще ниже — наполовину выдавшаяся из территории фигура жителя нашей планеты с протянутыми руками и взглядом, обращенным к Спасителю. Данное — Адам. Варианты данной фигуры слишком многочислен­ны, и, сличая различные формы крестных изображений рыцарского цикла, возможно замечать разные темы и цвета в воспро­изведении данной доборной доли круцификсов. Желая как исключительно восстающая из гроба фигура, так необыкновенно череп и кости при подножии креста принадлежат теснее позднейшему средневеко­вому умению не встречаются на старых монументах, и все же, данная символическая подробность распятия главна и замеча­тельна по ее отношению к изображению воскресения Христова.

Следует обнаружить, что заключительный сюжет в позднейшей иконо­графии изображается абсолютно по-другому, нежели на монументах древне­христианского умения. Старая Церковь, надежная исторической истине и евангельскому рассказу про то, что воскресение И. Христа совершилось скрыто, в отсутствии очевидцев, не изображала самого этапа воскресения и вовсе не знала Христа возносящегося либо, коль скоро позволительно так выразиться, вылетающего из гроба, как данное видится на нынешних иконах. Старинное умение изобра­жало воскресение или же в эпизод посещения мироносицами открытого гроба с сидячим около него на камне ангелом, взыскивающая воскре­сения, или сближало данное событие с ситуацией распятия. Мы теснее видели отличный навык такового изображения в рисунке на дне сосуда, посланного лонгобардской королеве Теодолинде Григорием Большим. Кроме всего прочего художественному циклу обязана быть отнесена и грядущая картина на одном саркофаге в Латеранском музее. Передняя часть саркофага предполагает вид портала, интеллектуального из колонн; меж заключительными изображен крест, украшенный мо­нограммой Христа, окруженной пальмовым венком. У подножия креста гроб и в пределах него дремлют 2 бойца, облокотившись на щит. В данной отличительной символико-исторической картине сгруппирова­ны 3 эпизода: крест, гроб и воскресение Христа. Основная часть барельефа предполагает сцену у гроба Христова, на что показывают фигуры 2-ух бойцов, сидячих у входа в него. Хотя картина захва­тывает наиболее просторный круг представлений и воссоздаёт в тот момент самую ситуацию распятия и воскресения. На 1-ое ука­зывает крест — руководящий предмет всей картины. Над крестом, по две его стороны, показываются 2 личика: одно в лучистом венце и изображает солнце, иное — с серпом и работает воплощением луны; а солнце и луна, как уже было сказано повыше, оформляют обыкновенный девайс распятий. Убранство креста понятно предписывает на воскре­сение: лавровый венок, скрашивающий верхнюю часть его, с моно­граммой фамилии Христова, сочиняет эмблему воскресения, а орел, летящий над крестом и главенствующий над всей картиной, не означает ли кроме того знака воскресения, в соответствии с этим словам пророка: «обновится яко орля молодость Твоя» (Псал. 102, 5)? Так в данной сжатой, хотя многосодержательной картине умение сблизило 3 основных действия из жизни Богочеловека: мучения, погибель и победу над адом.

В взаимосвязи с символикой креста и на базе ее выработалось и популярное в древнехристианском искусстве представление воскресения Христова под образом сошествия в ад. Данное, так заявить, завершающий акт крестной ситуации, именно предше­ствовавший лично воскресению. Как Фаворит погибели, Христос изображался с крестом в руке, стоящим на вереях ада; заключительный олицетворялся от случая к случаю в виде поверженного дракона или же иного какого чудовища. По граням празднующего Христа ряд откры­тых гробов с поднимающимися оттуда предками, пророками и королями. Все они с глубочайшим ощущением умиления простирают собственные взгляды и руки к Спасителю. Над этими всеми воскресающими перед­ставителями ветхозаветного мира главенствует фигура Адама, на­ходящегося по правую сторону Христа и извлекаемого Им из гроба.

Для существа данной колоссальной и трудоемкое картины христианское умение, нет сомнения, пользовалось разными апокрифи­ческими сказаниями, меж коими 1-ое место обязано занять Евангелие Никодима , где (II ч. гл. XVII-XXVII) выступает перед нами целая религиозная поэма, в какой со всеми подробностями рисуется событие сошествия Христова во ад. Из данного источника черпали свое воодушевление церковные ораторы и составители церковных служб, к нему обращались богословы, из него ведь и иконография одалживала темы и девайсы для изображений воскресения. «И тотчас, — рассказывается в Никодимовом евангелии, — медные врата сокрушились и стальные запоры сломились, и все связанные мертвые разрешились от уз. И пошел Повелитель популярности, как человек, и все тюрьмы ада просветились? Повелитель популярности простер десницу Собственную, брал и воздвиг предка Адама. Позже, обратясь к иным, произнес: сюда — со Мною все, умерщвленные древом, к коему он прикоснулся; вот Я вновь всех вас оживляю древом креста. И в последующие дни Он стал всех изводить вон, и предок Адам, исполнившись радости, произнес: благодарю Твое великолепие, Гос­поди, что Ты вывел меня из ада преисподнего. И еще и все пророки и святые заявили: благодарим Тебя, Христос, Спасатель мира, что Ты построил от тления жизнь нашу».

Сравнивая с этими отрывками составные части нашего изображения в том числе и на миниатюрах XII-XIII вв., невозможно не обнаружить, что оно примы­кает к евангелию Никодима наиболее узким образом и практически полностью выходит из его содержания. И там и тут событие воскресения Христова видится по вопросу сошествием в ад и воскрешением погибших. То, что у нас и уже говорят одним из обозримых плодов воскресения и выражением праздники над гибелью, старинное умение не отделяло от самого акта воскресения. Нынешние стихиры большой субботы: «Днесь ад стеня вопиет?», в каких изображается плач ада, рушимого Христом и утрачивающего личных арестантов, по старинным греческим триодям и нашим древним рукописным уставам надеются на вечерни в 1 день Пасхи, а данное проявляет, что содержание их лично относилось к событию воскресения Христова, неразрывно с ним соединялось и по сути есть не что другое, как поэтический объяснение к старым изображениям воскресения Христова под образом со­шествия в ад.

Просто додуматься, что представление воскресения Христова под образом сошествия в ад и девайсы распятия повторяющий вид головы Адама или же поясной фигуры его при подножии креста стоят меж собою в узкой закономерной и исторической взаимосвязи, которую светло взяло в толк и воспроизвело христианское умение в 2 схожих иконо­графических сюжетах. Изображая под крестом Спасателя или же 1 фигуру воскресающего Адама, или же окружая Его несколькими вос­стающих из гробов трупов, оно пыталось предположить неясное событие уничижения Христова с его ясной стороны. Свежайшее умение не взяло в толк данных религиозно-эстетических эталонов древне христианского умения и, водясь мыслью уничиженного Христа, предположило картину распятия предпочтительно с ее неясной и нелегкой стороны. Терновый венец, коим оно, взамен блистания или же королевской диадемы, окружило главу Распятого, изможденное мучениями тело, в каком можнож, может показаться на первый взгляд, пересчитать все кости, след мучения на всей фигуре и, кроме того, голый череп при подножии креста, — это все очень неясными красками живописует образ. Богочеловека и чуждо образцовых тем древне­христианского умения.

Из ситуации крестного знамения. Связанным с вопросцем о изображениях креста на монументах христианского умения cтоит крестное знамение либо изображение креста при помощи перемещения руки в период мольбы и благословения. Невзирая на широкую распространенность у христиан данного символа, античные свидетельства, письменные и сохранившиеся на памятниках, приводят нас к решению, далековато не настолько совокупному и уверенному, как данного возможно было бы ждать на основании нынешней практики.

Положение старых христиан в период мольбы было разно. Они обращались личиком к востоку, молились стоя и сидя, преклоняли голову и колена, накладывали поясные и земные поклоны, падали ниц, воздевали руки. Наиболее популярным и обыденным из отмеченных деяний у их было воздеяние либо поднятие рук ((?’?????? ??? ??????, elevatio manuum). Оно употребляемо было чуть ли не всеми старыми дохристианскими народами и встречается в значении молитвенного приема на этрусских, греческих и римских монументах. Стоя или же коленопреклоненные, со взглядом, обращенным к востоку, и руками, поднятыми к небу, — так обычно молились язычники. Habitus orantium hiс est, говорит Апулей, ut manibus extensis in coelum precemur. Поднимая руки к небу, молились евреи, и Псалмопевец, разговаривая о воздеянии рук , имел мысленно действительный обычай, коим в его время со­провождалась мольба. Псевдофилон повествует о терапевтах, что они молились sublatis in coelum oculis et manibus. Co стороны старинных христиан, вышедших из иудеев и язычников, было в следствии этого абсолютно природно придерживаться собственного бывшего молитвенного символа. Св. апостол Павел напрямик выражал стремление, «дабы мужи на всяком месте произносили мольбы, воздевая чистыя руки в отсутствии гнева и сомнения» (1 Тим. II, 8). Ряд свидетельств из старых церковных писателей: Иустина, Минуция Феликса, Климента Алек­сандрийского, Тертуллиана, Оригена, Евсевия, Златоуста, Амвросия Медиоланского, Дионисия Ареопагита, Астерия Амасийского, Фео­дорита, Августина, Иоанна Лествичника, Исаака Сириянина, Кассиана и прочих не столько знакомит нас с существованием воздеяния рук в период мольбы у христиан, ведь и предписывает на преимущественное потребление данного молитвенного приема перед всеми иными. «Мы, христиане, практически постоянно молимся за всех импера­торов, — сообщает Тертуллиан в собственной апологии, — поднимая глаза к небу, простирая непринужденно руки, так как они чисты, с обнажен­ною головою, так как нам нечего стесняться, и, в конце концов, в отсутствии покрывала, по следующим причинам наша мольба случается от сердца». В ином собственном сочинении Тертуллиан еще светлее выражается о молитвенном символе у первохристиан: «Понимание правонарушений основателей не разрешает израильтянам поднимать руки собственные к небу , чтобы новейший Исаия не воскрикнул к ним: к сожалению, язык богопротивный (I, 4)! или же бы и Сам Иисус Христос не возгнушался ними. Хотя мы не совсем только поднимаем, но и непринужденно простираем руки к небу, сходственно как Христос простер их на кресте, и в сем униженном положении неустрашимо исповедуем Бога нашего». «Простирать в период мольбы руки — данное обыкновенный образ молитв святых», по версии св. Василия Знаменитого. Оставаясь длительно на мольбе с воздетыми к небу руками, христианские представительницы слабого пола от случая к случаю так утомлялись от напря­жения, что обещали склоняться к предложениям сторонних лиц и вынуждать иных держать на весу собственные руки, подражая, быть может, образцу Моисея, коему это помощь оказывали Аарон и Ор (Исх. XVII, 11-12). Монументы древнехристианского соблазн­ства, сохранившиеся в катакомбах, ставят вне любого сомнения потребление старыми христианами воздеяния рук в период мольбы. Практически никакой иной молитвенный символ не встречается так нередко в катакомбной живописи, как метод мольбы с поднятыми наверх руками. Чуть ли возможно обнаружить в катакомбах и 1 эту капеллу, в какой не бы было так именуемых orantes, либо, что это же, молящихся с воздетыми руками. Икона Знамения Божией Мамы, макет коей относится к глубочайшей древности и на­ходится в усыпальнице св. Агнессы , имеет возможность уяснить читателю четкое понятие о катакомбных orantes. Осматриваемый нами молитвенный символ протянул первохристианскую эру, придерживался в церковной практике во все продолжение средних веков и присутствует в литургическом потреблении до этого времени. Замечания, священника­дающиеся в тексте старых литургий и древнегреческих уставов, свидетельствующих о практике X-XII и следующих веков, наиболее светлым образом подтверждают древность данного обычая. И отлично, что данные указания относятся к этим долям богослужения, которые дошли от старейших лет, как обычаи главенствующей церкви. К примеру, шестопсалмие на утрени есть не что другое, как видоизме­ненная форма старинного псалмопения в период утренних собраний первохристиан для мольбы. В данное время, по указаниям старых уставов, присутствовавшие молились стоя, с простертыми вверх руками. В уставе Саввы Сербского, в чине последования утреннего богослужения рассказывается, что, как скоро начнут читать светильничные мольбы, в тех случаях « вси руце воздеют по писанию: воздвигните руки ваша во святая, и паки: в воздеянии руку моею жертва вечерняя». « Воздевше руце , — читаем в службе Постной триоди, в следованной Псалтири Киприана, митрополита столичного, — будем молящеся в собственной идеи, глаголюще мольбу св. Ефрема: Господи Владыко животика моего». Заключительную великопостную мольбу, по смыслу работающего доселе церковного устава, надлежит создавать с воздетыми руками. Сейчас данный метод мольбы удержался на литургии, как скоро священнослужащий, воздевая руки, молится перед престолом в период Херувимской песни и перед освящением подарков.

Удержав на первых порах обыкновенное выражение молитвенного месторасположения духа, первохристиане чрезвычайно рано выдали воздеянию рук в период мольбы собственный толк. В трактате Тертуллиана De oratione (с. XVII) мы встречаем образчик желания усвоить данному приему мольбы (воздеянию рук) специально-христианское зна­чение. Тертуллиан требует на том, дабы христиане, молясь, не поднимали очень рук , как данное делали язычники, а лишь распростирали (expandere) их в лежачем виде. Хо­тя он и осуждает 1-ый метод мольбы за то, что в нем якобы выражается самомнение, нескромность, хотя, неоспоримо, предпоч­тение 2 приема основывается у него на аналогии его с фигурою креста Христова и подсказывает, как выражается сам Тертуллиан, мучения Граждане.

Понятное дело, что вблизи с воздеянием рук у старейших христиан имел возможность присутствовать собственный определенный христианский молитвенный символ, в 1-ое время, а может, не настолько употребительный и известный, как поднятие рук. Христиане с самого начала существования церкви имели возможность на себе и на иных изображать и к месту и не к месту потреблять крест Христов, как свя­щеннейшее напоминание о дарованных через него спасении и жизни. Согласно заявлению св. Василия Знаменитого, обычай знаменаться крестным знамением христиане, бесспорно, прияли от апостольскаго предания. В апокрифическом евангелии Никодима о воск­ресших в час погибели Христовой сыновьях Симеона Богоприимца: Харине и Левкии, передается, что они, до того как начали рас­сказывать синедриону о собственном воскресении, «устроили на личиках личных изображение креста». В позднейших сочинениях зачастую встречаются указания на го, что и сами апостолы знаменали крестным знамением как иных, но и себя.При мужах апостольских, особо ведь во время, именно следовавший за послеапо-стольским, крестное знамение возымело обширное распространение и освящало, возможно заявить, всю христианскую жизнь. «При всяком триумфе и успехе, — писал Тертуллиан, — при всяком входе и выходе, при одеянии и обувании, приступая к приеме еды, зажигая электросветильники, ложась дремать, садясь за некоторое занятие, мы ограж­даем свое чело крестным знамением (signaculo crucis frontem terimus)». В этом же толке выражаются о крестном знамении Кирилл Иерусалимский, Златоуст, Ефрем Сирин и другие.

Как изображали на себе первохристиане символ креста? Мы сейчас чтобы достичь желаемого результата слагаем знаменитым образом пальцы правой руки и после этого, полагая заключительную на челе, груди, на правом и левом плечах, изображаем на себе следовательно крест в наибольших объемах. В христианской древности не было ни этого перстосложения, ни того широкого размаха руки, который делается требуемым при те­перешнем методе знаменования себя крестом. Истина, в карика­турном изображении распятия, обнаруженном при раскопках во замке цезарей на Палатинском холмике, по-видимому, сохранилось распоряжение на то, что христиане с самых первых лет теснее молились как мы, поднимая правую руку к личику для изображения на себе боль­шого креста. Христианин Алексамен словно изображен с таковым непосредственно молитвенным жестом; хотя данное изображение не приводит к указанному выводу. В этом изображении необходимо созидать не что другое, как воссоздание чрезвычайно употребительного древнего жеста, со­стоявшего в том, что греки и римляне, приветствуя личных богов, подносили правую руку к устам, словно высылая поцелуй. Апулей в именитой поэме «Золотой Осел» так выражается о господах мегаполиса, прибывавших на поклон к Психее: они, приложив правую руку к собственным губам и 1 палец положа на протянутый ука­зательный, поклонялись сей королеве, как богине. Можнож мыслить, что тот же обычай подразумевал и Иов, как скоро, выгораживаясь перед приятелями в каких-либо секретных правонарушениях, за которые якобы он мучается, кстати разговаривал им: «Видя свет солнечный, как он блещет, и месяц, как он величаво прогуливается, прельстился ли я в тайне сердца моего, и в честь им губа мои целовали ли руку мою» (XXXI, 26-27)? Старинные, заместо нашего грандиозного креста, потребляли небольшие кресты, полагая их на различных членах тела в отдельности — на челе, на груди, на устах, на руках, на глазах и на плечах. В сочинении св. Ипполита Римского о антихристе го­ворится: «обеспечит (антихрист) им (верующим) знамение на правой руке и на челе, чтобы никто не имел возможности делать креста правою рукой на челе: хотя рука его станет связана, и от этого он не станет иметь полномочия знаменовать собственные члены». Основатели церкви и старинные церковные писатели уговаривали не стесняться креста Христова и открыто изображать его на себе, в специфики на челе, как на лично видной доли тела. «Крестное знамение, — по версии Злобна­тоуста, — день за днем начертывается на челе нашем, словно на стол­бе», или же, как писал Амвросий Медиоланский, «знамение надеется на челе, как на месте позора, дабы мы не стеснялись исповедовать распятаго Христа, Который не стесняется именовать нас братьями». «Да не стесняемся креста Христова, — увещевал Кирилл Иеру­салимский, — даже кто-либо и утаил, ты очевидно печатлей на челе». «Мы, будучи христианами, будем воздерживаться от язычников и иудеев?, — писал Ефрем Сирин, — чело наше станем увенчивать драгоценным и оживляющим крестом». «Не в отсутствии предпосылки, — за­мечает бл. Августин, — Христос благоволил, чтоб знамение Его печатлелось на челе нашем, как на месте стеснительности; сие для того, чтобы христианин не стеснялся поношения Христова».Согласное с этими свидетельствами показание выдает и церковная ар­хеология. Оставшееся в катакомбах, на донышке стеклянного сосуда, изображение юного христианина, у которого на лбу нарисован не очень большой четырехконечный крест, а около надпись: Liber nica, еще больше одобряет ту идея, что старинные христиане имели обычай изображать небольшие кресты на членах собственного тела, в основном на челе. Совместно или же, гораздо лучше заявить, одновре­менно с заключительным античные обожали крестить собственную грудь — вместилище сердца. «Когда обнаружишь, — заявляет Златоустый, — что сердечко твое начнет загораться, то ????????? ?????? (грудь), ??? ??????? ???????». Ежели возложением креста на челе христиане говорили свое исповедание, собственную веру в Рас­пятого, то, отгораживая собственную грудь либо сердечко крестным знамением, они желали высказать собственную лояльность, собственную любовь к Нему. Подразумевая ту либо иную идея, выражая это либо другое чувство, они крестили собственные губа, глаза и плечи. «Станем возвышать сие знамение (крест), — разговаривает Ориген, — станем носить символы победы на раменах наших и на челах наших». «Станем обносить крест, — увещевает Ефрем Сирин, — и на челе, и на глазах, и на устах, и на персях, и на всех членах наших» «Извествуя себе быти плоть, — читаем в Четьи-Минеи под 1 количеством апреля о препод. Марии Египетской, — но не дух, ни привидение сущую, знамена крестным знамением чело свое, и глаза, и устне, и перси».

Знаменуя тот или же иной член тела, античные христиане делали на нем или же 1 крест либо сряду 3, 1 вслед за иным. Согласно заявлению Иоанна Мосха, св. Иулиан, епископ Бострский, как скоро подан ему был стакан с ядом, «положил на стакане трехкратное изображение креста перстом собственным и произнес: Во фамилия Основателя и Отпрыска и Св. Духа». Относительно вопросца про то, сколькими и какими непосредственно перстами руки старинные христиане создавали на себе крестное знамение, то про это не встречается в старинных письменных монументах некоторых полезных цер­ковных распоряжений либо предписаний. Таким же образом монументы древнехристианского умения, давая материал для различения перстосложений, имеют все шансы иметь в поставленном вопросце не главное, а только статистическое значение, представляя изыскателю осно­вания для решений о самой большой повторяемости тех или же иных молитвенных способов, этого или же другого перстосложения. В том числе и в позднейшую пору христианской живописи, в так-называемый мо­заический период, не выработался благодаря чему предмету в иконографии конкретный эталон, хотя употреблялись безразлично различные спо­собы, но даже это зависело, еще бы, от того, что позднейшие творения живописи и мозаики копировались с старейших образчиков, где главенствовало тут обширное многообразие. Старинные христиане, возможно уверенно требовать, не держались либо, лучше заявить, не следовали 1 явному перстосложению: они изображали на себе крестное знамение и рукой, и одним перстом, и перстами,

В VIII кн. Апост. Распоряжений замечается, что епископ перед началом литургии надежных обязан так повести себя. «Архиерей, молясь внутри себя совместно со священниками, одетый в ясную одежду и стоя перед жертвенником, сделавши рукой знамение креста на челе (tropaeum crucis in fronte manufaciat?, ?? ???????? ??? ??????? ???? ??? ??????? ?? ????? ???????????), разговаривает: Бла­годать Вседержителя Основателя и любовь Граждане нашего И. Христа, и причастие Св. Духа да станет со всеми вами». В приведенных словах нет ни слова о перстах и перстосложений; из их заметно исключительно, что античные крестились вообщем рукою. Из иных старых свидетельств заметно, что в 1-ые деньки церкви всего почаще изоб­ражали крест одним перстом (???????, digito, digito). «Как скоро знамену­ешься крестом, — заявляет Златоуст, — то давай всю знамена­тельность креста. Не столько перстом (???????) обязано изображать его, хотя обязаны сему предшествовать сердечное размещение и абсолютная вера». Современник Златоуста, св. Епифаний Кипрский о таком-то Иосифе, которого он знал самостоятельно, разговаривает, что он, «собст­венным собственным перстом положив на сосуде печать креста и призвав фамилия Иисусово, заявил: именованием Иисуса Назарянина да станет в воде сей мощь к устранению любого чародейства». Блаж. Иероним о преп. маме Павле говорит, что она перед кончиной, «де­ржа перст над устами, изобразила на их крестное знамение» (In. Epit. s. Paulae). Блаж. Феодорит Кирский о преп. Маркиане, происходившем из городка Кира, сообщает: «Святый перстом представил крестное знамение, а устами дунул на него (змия), и, как трость от света, змий тотчас скрылся», и о преп, Юлиане: «призвав Бога и перстом показуя победный символ, он прогнал весь ужас». «Как скоро знаменитый дракон пытался совершить нападение на св. Доната, то он, — согласно заявлению историка Созомена, — перстом изобразил перед ним в воздухе зна­мение креста и плюнул; слюна попала зверьку в рот, и он издох». Григорий Двоеслов сообщает о монахе Мартирии: «он устроил символ креста перстом»?, и о пресвитере Аманции: «человек Божий изоб­разил крест перстом». Из нескольких только вот приведенных свидетельств надлежит само собою, что единоперстие было старой, на протяжении целых веков существовавшею и веско распро­страненной формой перстосложения. Старинные предпочитали изображать на себе крестное знамение одним перстом, ибо данное было и комфортно при возложении небольших крестов на любом члене тела отдельно и наглядно демонстрировало согласие Божие много-божникам, а им лично подсказывало 1 из основных догматов христианства. Хотя на основании предписанных святоотеческих мест невозможно уверенно признать, что единоперстие было в право­славной церкви начальной и старейшей формой перстосло­жения, предупредившей собой все иные, как данное было высказано в 40-х годах и опять мимоходом повторено за самое заключительнее время в нашей церковно-исторической литературе.

Св. Кирилл Иерусалимский, старший современник († 386) Злобна­тоуста (семейство. 347), первого по времени церковного писателя, со­хранившего нам аттестат о существовании у первохристиан единоперстия в крестном знамении, в каком-то из собственных огласительных поучений, произнесенных им в пределах 347 грам., разговаривал, как повыше отмечено, приготовляющимся ко св, крещению: «Да не стесняемся испо­ведовать Распятого; с дерзновением да изображаем перстами (?????????) знамение креста на челе и на всем»?. Оставаясь следовательно надежным одной хронологической очередности свидетельств, невозможно не созидать, что многоперстие присутствовало в христианской церкви раз не раньше единоперстия, значит и не позже его. Многоперстное и единоперстное крестные знамения имели возможность в одно и тоже время показаться и присутствовать в христианской церкви, не вытесняя или же не исключая друг друга. Невозможно не пожа­леть, что св. Кирилл Иерусалимский, учивший собственных современников изображать крестное знамение перстами, не произнес о количестве их. Из словечек его: «с дерзновением да изображаем перстами знамение креста на челе и на всем», не заметно, разумел ли он при всем этом пятиперстие, троеперстие либо еще чего-нибудь. Его смутное выражение: ??? ??????? ???? ????????? ????????? ? ??????? ??? ??? ?????? ? ??????? ???????, равнозначно, необходимо думать, с вышеприведенным по этому вопросцу замечанием Апост. Поста­новлений: ??? ???????? ??? ??????? ???? ??? ??????? ?? ????? ???????????? Как бы там ни было, в словах св. Кирилла Иеру­салимского: да изображаем перстами знамение креста выискивать ука­зания на существование на тот момент двуперстия либо троеперстия бы было неустрашимой, ни на нежели уверенно не основанной попыткой. Двуперстие, по решению наших и заграничных научных работников, солидно им занимавшихся, обнаруживалось в христианской церкви связанным с христологическими спорами, а непосредственно, монофизитством. Как скоро монофизиты стали наблюдать на единоперстие, дотоле употреб­лявшееся в крестном знамении, как на символическое, приятное выражение собственного учения о общей природе в Иисусе Христе, в тех случаях православные, напротив монофизитам, начали знаменоваться 2-мя перстами, исповедуя тем 2 естества во Христе. Отсель само по себе идет, что двуперстие есть помимо прочего старая, собственным началом к концу 5-ого века поднимающаяся форма перстосложения, хотя поздней­шая не столько в сравнении с многоперстием и единоперстием, указания на существование которых остались до нас теснее от IV в., ведь и троеперстием. Заключительнее, т. е. существование в христианской церкви троеперстия раньше двуперстия, наверное неоспоримым, несомненным положением в очах самих заступников доктрины постепенного, так заявить, отягощения перстосложения для крестного знамения по вопросу развитием христианского вероу­чения. Выход в свет двуперстного крестного знамения, по их совер­шенно объективным, полностью согласным с историческими очевидец­ствами словам, стоит в узкой взаимосвязи с монофизитской ложью; троеперстие, выражающее учение о св. Троице, в следствие этой доктрины обязано было появиться в период споров о троичности и единосущии лиц в Божестве. Споры, дотрагивавшиеся учения о святой Троице, как ведомо, предшествовали христологическим, а отсель вытекает, что троеперстное крестное знамение обязано было показаться раньше двуперстного. Что данное подозрение сообразно с ситуацией, что троеперстие по правде имело взаимосвязь с дог­матическими спорами о св. Троице и было теснее ведомо на тот момент христианам, данное до какой-либо ступени, нам может показаться на первый взгляд, подтверждается знаменитою повестью о св. Мелетии Антиохийском, как она передает­ся церковными историками: Феодоритом, Созоменом и Никифором Каллистом. Как скоро православные умоляли на Антиохийском храме св. Мелетия, ut compendiariam ipsis doctrinam traderet, ostensis tribus digitis ac deinde duobus compressis unoque ut erat relicto, ????? ????????? ?????????, ???? ???? ??? ????????? ??? ??? ??? ?????????, memorabilem illam protulit sententiam: tria sunt, quae intelliguntur, sed tanquam unum alloquimur, ???? ?? ????????, ?? ??? ?? ???????????, Святому Мелетию надо было коротко и вмести с этим общепонятно высказать на храме, перед большим большим количеством жителей нашей планеты, православное учение о троичности и совместно единосущии лиц в Божестве, и тут он склоняется к приятному символическому символу. Он проявляет сна­чала 3 перста, а в последующие дни, 2 из их пригнув, оставляет 1 и изре­кает: 3-х разумеем, а разговариваем как о одном. Данные сами собой до­вольно смутные слова, данная compendiaria doctrina Мелетия не достигла бы цели, осталась бы странной для множества из его слуша­телей, если б не была сопровождаемой со стороны св. основателя общеупотребительным, всем общеизвестным из раннейшей религиозно-обрядовой практики молитвенным жестом.

Мы не принимаем тяжелого труда наблюдать за тем, как в даль­нейшем существовании указанные нами 3, так заявить, основные формы перстосложения брали перевес 1 над иной, делались преобладающими в той или же иной христианской стране вследствие таковых или же других явлений в сфере церковного вероучения, — ни улаживать вопросца про то, вследствие каких исторических первопричин рас­сматриваемый молитвенный символ поначалу, во время разделения церк­вей, видоизменился и оразнообразился, а позже с XIII столетия на грече­ском востоке безызвестно кем стал сводиться к единообразию вблизи с иными церковно-обрядовыми поступками. Мы заметим исключительно 1 черту в литературной ситуации занимающего нас вопросца, конкретно неимение позитивных указаний на приеме перстосложения в богослужебных монументах, где всего природнее бы было сыскать объяснение, как необходимо класть на себе крест в период мольбы. Воп­реки широкому многообразию в методе перстосложения как гре­ческие, но и наши богослужебные книжки, заявляют лишь о поклонах или же метаниях, коленопреклонениях и воздеянии рук в период мольбы, хотя ничего не упоминают про то, каким образом необходимо при всем этом креститься причем даже надо ли. Отлично как бы там ни было, что, как скоро идет речь о метаниях, о крестном знамении совершенно замалчивается, а рассказывается о возвышении рук, о количестве поклонов; меж заключительными различаются великие и небольшие, и указывается, в какие промежутки и с какими мольбами класть их. Богослужеб­ные книжки остановились следовательно на древнехристианских приемах мольбы не внесли на собственные странички позднейшие ее приемы повторяющий вид в любом случае полагаемого крестного знамения. Нам ведомо лишь одно распоряжение в заключительном толке, оказавшееся в синодаль­ном уставе XII в. Раз монах не поспеет к началу службы, отмечает­ся тут в заметке про то, как необходимо входить в церковь, он обязан положить 3 поклона перед церковными дверями, потом крестное знамение на челе и на персех назнаменовав, встать на собственном месте. Как разуметь данное знаменование крестом чела и персей? Созидать ли в нем 2 приема полного крестного знамения, 2 размаха руки, или просто из этого можно сделать вывод, что надо было раздельно перекрестить сна­чала чело, а далее грудь? Ввиду древнехристианской практики нель­зя не склониться к заключительному воззрению.

В решение собственного наброска проведем ряд замечаний о перстосложении при благословении, не входя в тонкости данного слож­ного вопросца. Старейший метод благословения состоял в возло­жении рук на голову (??????????, impositio manuum), и аналогично воздеянию рук, с коим плотно связан, он именит был дохристиан­скому миру. Иудеи превосходно знакомы были с данным обычаем благо­словения. Благословляя перед собственной гибелью отпрыской Иосифа, «Из­раиль простер правую руку собственную и положил на голову Ефрему?, а левую на голову Манасии» (Обстановка. XLVIII, 14 и сл.). Освященный в новеньком завете образцом Самого Спасателя, благословившего чрез руковозложение ребят, и апостолами, обычай благословлять воз­ложением рук получил широкую распространенность в древне­христианской церкви. Как нужная деталь, руковоз­ложение входило в древности в совершение многих таинств и множества церковных обычаев. Чрез руковозложение священники бла­гословляли обычно мирян в старой церкви. Увещевая барышень не скрашивать личных голов посторонними волосами, Климент Алек­сандрийский заявляет: ???? ??? ? ??????????? ????????? ?????; ???? ?? ?????????; ?? ??? ??????? ??? ????????????, ???? ??? ????????? ?????? ??? ?? ????? ?????? ???????.

К указанному на данный момент приему благословения с чрезвычайно ранешней поры примкнул в христианской церкви обычай крестить (??????????), немного навевающий воспоминания собою употреблявшееся у евреев в праздничных вариантах благословение средством поднятия руки. Рассуждая о перстосложении в крестном знамении, мы достаточно досконально разговаривали про то, что и как крестили христиане; и уже ведь кратко подметим, что практически помимо прочего в древности личика хиротонисованные благословляли люд и осуществляли различного семейства освящения в период церковных служб. Интересно, что первона­чальный метод благословения в собственном развитии почти все подсказывает либо, лучше заявить, повторяет из ситуации перстосложения для крестного знамения. Какое количество можнож судить по позднейшим, име­ющимся на данный предмет этим, в старинной церкви благословляли и всей вообщем рукою, и 2-мя, и 3 перстами, благословляли отдельные члены тела, но и все личико жителя нашей планеты. В евангелии Никодима о Самом Спасателе сообщается, что в период со­шествия во ад, по Собственном воскресении, Он «благословил Адама на челе знамением креста и устроил это же относительно к патриархам, пророкам, страдальцам и предкам». Неведомый грек XII в., перечисляя в собственной заметке различные неверного толкования вопроса латинян, кстати писал последующее во обличение их архипастырей: «какие-либо пятью перстами как-то благословляют и пальцем личико знаменуют, сходственно монофелитам, в то же время как персты в знамениях обязаны быть располагаемы так, чтоб через их озна­чались 2 естества и 3 личика, как продемонстрировал Христос, как скоро, воз­носясь на небеса, воздвиг руки Собственные и благословил воспитанников». На так именуемых Корсунских воротах в новгородском Софийском храме латинский епископ Александр представлен с двуперстным благословением. У Льва IV, папы Римского, есть это настав­ление касательно благословения св. подарков: «чашу и хлеб знаменуйте верным крестом, т. е. не около и небрежно перстами, как делают почти все, хотя, разогнув 2 пальца и великий вовнутрь сложивши, через которые означается Троица, адекватно пытайтесь изображать сие знамение +, потому как не по-другому сможете благословлять что-нибудь». Лука, епископ Тудентский (в Испании, † 1288), совершенно не делает практически никакого отличия в перстосложении для крестного знамения и благословения, как скоро заявляет: tribus digitis extensis, id est, pollice, indice et medio, duobus aliis plicatis, sub invocatione Deficae Trinitatis, nos et alios consignamus. Относительно формы, в какую складывались пальцы для бла­гословения в древнехристианской церкви, то с археологической стороны медали вопросец данный нелегко преодолим, так как монументы христианского умения выделяют нам это большое количество всевозможных по виду способов благословения, что нет, может показаться на первый взгляд, полномочия под­вести их к 1 правилу. До нас много дошло, напр., монет от византийской эры; на штемпеле их часто встречаем изоб­ражения благословляющей руки, абсолютно не подобные одно на иное. На монетах Юстиниана Спасатель представлен держащим правую руку, по-видимому, на благословение: 3 заключительных пальца сжаты и пригнуты к ладошки, указательный простерт вверх, немаленького не заметно. На монетах Миши Рангавы — 2 пальца благославляющей руки, указательный и центральный, подняты совместно, 2 иных не­сколько согнуты, хотя не пригнуты, грандиозного не заметно. На монетах имени Василия Македонянина благословляющая рука Спасателя сложена не идиентично: на других все пальцы порознь, на других 3 заключительных сжаты. Заключительный образ перстосложения видим и на рядах монетах Константина и Романа. На монетах имени Ласкарисов так изображено благословение: 3 заключительных пальца сжаты сообща и согнуты, указательный поднят вверх, немаленького не заметно. На монетных изображениях имени Палеологов две руки подростка Иисуса представлены благословляющими: 2 первых пальца простерты напрямик, 2 иных согнуты, немаленький положен на их. Творения древнехристианской живописи, статуи и мо­заики предполагают еще больше контраста в изображениях бла­гословляющей руки, нежели монеты.

Трудность свести многообразие к единству, устроить те или иные научные выводы о методе перстосложения на благословение, кроме скверный почти всегда сохранности художественных памятников, возрастает нередко еще от того, что изображения Христа и святых, которые принято именовать благословляющими, не имеют этого ценности в реальности и водят свое начало от древних изображений, представляющих ораторов и философов. Античные обожали сопровождать слова собственные жестами; языческие ораторы и философы до этого, нежели держать некоторые речи либо изла­гать свое учение, склонялись обычно к наиболее разнородным телодвижениям, вроде бы приветствуя тем собственных слушателей, либо возбуждая в их внимание. На вечере у одной знатной представительницы слабого пола, Ипатии Бурреи, 1 из постояльцев, согласно заявлению Апулея, начиная собственный повествование, принял последующую позу: подобравши в пределах себя ковер, на котором посиживал, и приподнявшись чуть-чуть на локте, он поднял правую руку и, по образцу ораторов, искусно образовал жест, пригнувши 2 заключительных пальца к ладошки, а другие держа на воле. Нет ничего обычнее, как встретить с данным или же похожим жестом изображения в античной живописи и пластике· В древних картинах данный жест очень нередко дополняется еще свитком, который держат в собственных руках ораторы, философы в общем-то люди научные работники, да чем-то вроде кадочки либо лукошка (scrinium) у ног их, с несколькими книжками или же свитками. Стоит исключительно вспомнить, какое количество похожих изображений встречается в катакомбах, как скоро дело следует о Христе, как учителе, о апостолах и пророках, как проповедниках, дабы удостовериться когда не в тож­дестве, то, как минимум, в узкой взаимосвязи данных историко-символических сюжетов и их атрибутов с обыкновенными способами выставив себя­ления риторов и философов у традиционных художников и скуль­пторов. Возникши и выросши на основе, пропитанной обыкновениями многолетний жизни древнего мира, юное христианское соблазн­ство, как превосходно теснее знаменито сейчас, пользовалось всем из традиционного умения, нежели лишь возможно было, начиная с обыч­ных способов техники до целостного усвоения готовых художественных образчиков. Не пренебрегло оно и относительными жестами языческих ораторов и философов, применив их к собственным целям и вложив в чуждые ему формы свежее христианское содержание.


Написать комментарий
Вы должны войти чтобы добавить комментарий.
 
Copyright © 2010 - 2013 All about women Все права защищены |